Юрмит и НЛО

Купить справку об обучении в вузе или техникуме купить диплом техникума. .

Сидит как-то Юрмит, думу думает, рогатку полирует. Лепота вокруг — птеродактили орут и клювами щёлкают, тигры саблезубые по двору скачут, котят изображают, динозавр мирно объедает верхушку пальмы, откуда-то тянет сладеньким не то дымком, не то туманом. Вдохнул он полной грудью и ажно прослезился от картины этой.
Видит — летит Веснушка:
— Радуйтесь жители Гюлябада! ой, это кажется не из этой сказки… Сегодня отмечаем День НЛО, ПыВыО… вопщем что-то типа того!

Детская комната для бога-сына

Решил как-то бог-отец пристроить детскую комнату к трибуне-пирамиде. Мысль сия была навеяна звуком перфоратора, периодически раздававшегося из трибуны. Это шумел дух святого книгодела, если кто не знает. А чего шумел — нам сие неведомо. Может строил вируально чего, а может просто так, из вредности душевной.
Закатал он рукава, сделал из газеты шапку-наполеонку, поплевал на руки и принялся за работу. А на шестой день понял он, что одному не справиться и в сердцах сказал: «Зашибись!». Это услышала амазонка, не то охраняющая, не то осаждающая сию цитадель. И поняла, что появился шанс официально проникнуть внутрь.

Про носорога в серверной

Ехал как-то носорог днём на своём крутом велике по улице. Плохо ехал, заносило его. Не потому, что отработал ночь бессонную, и не потому, что напился кислярки, а дождь неожиданно дорогу намочил. И вдруг как дубиной пагалаве — шум перфоратора из трибуны-пирамиды.
«Нехорошо это!» — подумалось носорогу. — «Пусик спит перевоспитывается, понимаиш, а тут шумят нектрые!»

Буревестник с простатой

В одно ясное утро, когда испытываешь симпатию к людям — случается такое раз в три года, впрочем, к вечеру все проходит — я получил письмо из России от Жужанского, «par avion», но без марки.
— С вас 15 франков, — сказал почтальон, — письмо тяжелое и пахнет селедкой…
Я раскрыл.
— «Дорогой Барабулька, это твой Абрыська!»
Абрыська, — как себя называл Жужанский, подробно описывал всю свою жизнь со дня нашего расставания, 13 лет день за днем.

Божественный посланник

Где то после десятого миллиона Рафи вспомнил, что он еврей, и решил вернуться к Богу. Не знаю, заметили ли вы, но когда делаешь деньги — о Боге обычно забываешь.
Но можно вернуться, ибо раскаявшийся грешник лучше праведника.
Рафи хотел быть лучше.
Он купил себе место в синагоге и начал беседы с Создателем.
— Бог, — говорил Рафи, — я вернулся к тебе, я не хотел приходить нищим, раздражать мелкими просьбами о деньгах — я пришел с миллионами и хочу что‑либо сделать для своего народа.
Рафи хотел остаться в памяти, если можно — навечно, но еще не знал, как.
— Что мне подарить народу своему? — с пафосом вопрошал он.

Министр любви

Самые беззаботные дни мои прошли в этой стране, в дикие времена…
Как неотъемлемой частью Калифорнии является апельсин, а Копенгагена — «Русалочка», так неотъемлемой частью Рижского взморья пятидесятых годов был Мишка Зовша.
Он стоял в конце улицы Турайдас, у её выхода к заливу, словно памятник, в синих нейлоновых плавках, с голубой тетрадью под мышкой.
Я говорю «в плавках», потому что всегда видел его летом — зимой он, вероятно, стоял в штанах.
Зовша был сутул, одно плечо выше другого, руки сложены на впалой груди.
— Привет славным питерцам, — приветствовал он меня и медленно раскрывал тетрадь.
— Пункт 234: — «Блондинку клей утром, брюнетку вечером».

Скромность

(Спортивный очерк)

— Евгений Зайцев?
— Он самый.
Перед нами — обыкновенный паренек. Он среднего роста, тщедушен, черты лица маловыразительны, волосы какого-то неопределенного цвета. Он говорит приглушенным, чуть слышным голосом.
Ничего в нем нет от чемпиона, победителя, мастера. Разве только в тусклых глазах блеснет иногда неожиданный свет — и все волшебно изменится. Развернутся плечи, прибавится рост, волевым станет лицо, в голосе зазвучит металл — и тогда перед нами совсем другой человек.
Но это — на соревнованиях. А сейчас, у себя дома, Женя как-то стесняется, видно, что он не скоро привыкнет к вниманию прессы, к фотокорреспондентам, к любителям автографов, ко всему этому сладкому дурману спортивной славы.

Цех и брех

Огромное тело завода сотрясается равномерной, непрерывной, титанической судорогой. Как давно я не был здесь. Я истосковался по этим станкам, таким зуборезным и шлифовальным, по суппорту, по бабушке-уборщице, по задним и передним бабкам токарных станков. Струящееся великолепие приводных ремней мощно включает меня в свой поток. Глотнув свежей эмульсии, я бодро иду по цеху. Вокруг меня куют, тачают, плавят, стругают, отшлифовывают свои детали так, как это не снилось даже Флоберу.